ГОРЬКИЕ СЛЕЗЫ ПАМЯТИ…

 

  Мне 86 лет, жизнь моя подходит к концу… И напоследок мне хотелось бы рассказать краткую историю моей жизни, которая, конечно же, гораздо больше нескольких страниц печатного текста. Хотел бы рассказать о своем детстве, которое постигла страшная трагедия – высылка моей семьи, как и многих тысяч молдавских семей, в Сибирь в ночь с 13 на 14 июня 1941 года. Это была первая волна массовых репрессий и депортаций, постигших молдавский народ, когда ни в чем не повинные люди были отправлены из родных мест в суровые дальние края, потеряли родных и близких, потеряли право считать себя свободными людьми. Все мы попали в те времена в безжалостные жернова истории, которые перемололи наши судьбы.

 И все же я очень надеюсь на то, что эти мои незатейливые воспоминания прочитает кто-то из молодых, и для них они станут уроком стойкости и мужества, уроком того, как в самых жестоких бесчеловечных условиях все же оставаться человеком, не терять своего достоинства и научиться преодолевать все трудности и невзгоды.

 Краткое вступление

 Родился я  в 1933 году в селе Онешты, тогда Братушанского, а ныне Единецкого района. На момент высылки моего отцу Павлу было всего 36 лет, и маме Марии – 35. Мама была беременной пятым ребенком. Мне было тогда 6 лет, а братьям – старшему Александру — 10 лет, Борису — 3,5 года, и самому младшему Митрике было 2 годика.

 Отец был очень энергичным, волевым и образованным человеком. Много читал, владел иностранными языками, был директором Забричанской гимназии, а потом – примаром нескольких окрестных сел. Сельчане уважали и ценили его. Он много сделал для села, построил каменный мост через местную речушку.

 Родители держали хозяйство: лошадь, быка, несколько овец, домашнюю птицу. Наш дом был совсем новым, отец закончил его строительство в 1939 году, и одна комната была даже еще не готова. По тем временам он считался большим и красивым, и сегодня стоит он, опустевший и заброшенный, в центре села. Нам так и не удалось его вернуть.

 У нас было 9 гектаров земли, в то время уже засеянной и пустившей всходы. Помню,  по утрам мама с отцом брали нас на телеге с собой в поле, и работали там с утра до вечера. И мы, дети, как могли помогали им.

 Отец много путешествовал, бывал во Франции и Германии, в других странах. Однажды из очередной поездки он привез маме чудесное платье пурпурного цвета с золотыми блесками. Для нас, сельских детишек, оно было настоящим невиданным чудом. В отсутствие родителей мы тайком пробирались в их комнату, и, вытащив из комода, мамино платье, подолгу любовались им.

 Но не суждено было нашей маме носить его…

Шел 1941-й год, и ничто не предвещало беды. Лето того года было прекрасным и теплым.

Наигравшись за целый день, к вечеру легли спать. Спали мы на печи, все четыре мальчика, а мама с отцом спали в другой комнате.

Вдруг под утро послышался стук в дверь. Я сразу проснулся и насторожился. Затем стук повторился, но уже более сильный. На эти звуки вышла мама, подошла к двери и стала спрашивать: кто там? За дверью раздался голос:

— Открывайте скорее, это к вам пришел председатель сельсовета.

Мама открыла дверь, и первыми вошли в дом двое военных с винтовками. А сзади председатель. Все прошли в комнату родителей. Время было примерно 3 часа ночи. Недолго о чем-то разговаривали. Я подобрался к двери и услышал лишь голос председателя, который сказал: «Закончилось твое время, Павел»…Поначалу я не понял, что означают эти слова.

Военные приказали взять все документы и сесть всем в подводы. Брать с собой из вещей ничего не разрешили. Мама успела взять кое-какую одежду, сверток с подаренным отцом платьем, и немного еды в дорогу. Дом остался незапертым. Нас посадили в подводы — детей и родителей раздельно, и в сопровождении двух военных на лошадях мы тронулись в путь. Помню, был очень жаркий день. Повезли нас на ж/д станцию Тырнова Дондюшанского района. Мы ехали практически целый день, и добрались до нее только вечером. Были очень измучены долгой дорогой, да еще в такой знойный день. Младшие братья непрестанно плакали, а мама, как могла, успокаивала их:

— Тише, дети, тише, все будет хорошо.

На станции нас встретила группа военных, которые провела нас к товарным вагонам, и 8-10 семей посадили в один вагон. За нами заперли двери, окна были в решетках.

Приехали на станцию Раздельная, что на Украине. Поезд резко остановился и двери товарного вагона открылись. Военные по списку вызывали всех мужчин, потребовали от них взять с собой документы, пообещав, что они скоро вернутся. Мужчин, построив в колонну, уводили неизвестно куда. Все плакали, и жены, и дети, предчувствуя окончательную разлуку. Тогда мы в последний раз видели отца, который нас утешал, обещая вскоре вернуться. Но это не сбылось. И больше мы отца не видели.

Двери вагона закрыли, и состав тронулся в неизвестном направлении. Как оказалось, нас везли на Восток, в далекую Сибирь.

Наш эшелон загнали в тупик на несколько дней, пропуская составы с военным снаряжением, которые двигались на Запад. Несколько суток мы были практически без воды и еды.

Наконец, настал день, когда наш состав снова двинулся на Восток. В дороге, которая была очень длинной и тяжелой, потому что в товарных вагонах не было совершенно никаких условий, и было очень тесно и душно, мы узнали о том, что 22 июня началась война.

Прошло много дней и ночей, когда нас привезли в город Новосибирск. Пересадили в вагоны для перевозки леса, у которых не было даже крыши, и повезли дальше на север. Когда мы добрались до поселка Пихтовка Новосибирской области, нас поселили в здании школы, которая в летнее время не работала, по 5 семей в одном помещении, где мы находились около суток. Потом подогнали телеги, каждую семью посадили в отдельную подводу, и повезли по разным колхозам и совхозам. Нашу семью привезли в село Дальняя Поляна, и разместили вместе с другими семьями в колхозной столярной мастерской, где не было ни печи, ни кроватей, одни верстаки, на которых мы спали.

Прожили мы там, страдая от холода и голода, примерно до октября. Мама работала в колхозе. В это время она и родила девочку, которая прожила несколько дней, и умерла. А вскоре умер и самый младший мой брат Митя. Однажды разъяренный бык бросился на него, но ему удалось от него убежать. Однако, его слабенький истощенный недоеданием организм не выдержал этого стресса.

Когда наступили сильные холода, все пять семей посадили на сани с сеном и повезли на станцию Ветка. Ехали мы долго по снежной дороге, спрятавшись от холода в сено. Но это нас не спасало – мы очень мерзли, дрожа и плача.

На станции Ветка всех поместили в старый барак, где были крошечные помещения, разделенные перегородками — для каждой семьи отдельно. Посреди барака была одна маленькая печка, тепла которой, конечно же, не хватало. Помню, было очень холодно, постелить и накрыться было нечем. Питались мы, ходя по дворам и прося милостыню. Многие местные жители жалели нас, несчастных детей, и давали кто картошку, кто свеклу, брюкву. Мы ели даже картофельные очистки. Обуви у нас не было, и мы укутывали ноги тряпками, завязывая их веревкой.

Ходили по помойкам, искали косточки от рыбы, гнилую картошку или ее очистки. Придя в барак, клали очистки на печь-буржуйку, слегка поджаривая, и жадно их ели.

Маму отправили работать на погрузку строительного леса на ж/д станции. За это давали на всю семью 250 граммов хлеба. Этот хлеб мы крошили в старую посуду с кипятком и ели, словно суп. Ложек у нас не было, и мы делали их из бересты.

В 1943 году мама получила извещение о смерти отца в одном из лагерей Свердловской области. Не выдержав этой горестной вести, холода, голода и непосильного труда, мама заболела и в марте месяце умерла. Умерла на наших руках. В вещах мы нашли ее платье, то самое — пурпурное с золотыми блесками, которое ей каким-то чудом удалось сберечь. Надели его на нее. При жизни так и не довелось ей носить этот отцовский подарок, лишь только после смерти…

И мы, три осиротевших мальчика, ее сами похоронили. Мы остались совершенно одни в этих чужих неприветливых краях, пополнив ряды беспризорников. Хотя жили по-прежнему в бараке. Помню, летом в нем было очень много клопов, и мы вынуждены были спать прямо на улице, свернувшись калачиками на траве или постелив под себя какие-то рваные грязные тряпки. Питались мы тем, что нам подавали на улицах.

Видимо, сжалившись над нами, директор местного хлебокомбината добился выделения нам хлебных карточек – по 200 граммов на человека. Чтобы их не украли, мы привязывали их младшему брату Борису на шею. Однажды, когда мы спали, кто-то развязал веревку на его шее и украл карточки. Так мы остались без еды.

Я нанялся к одной женщине пасти свиней, и за это она давала мне немного хлеба. Брат Саша работал у жителей села на прополке огорода, получая за свой труд миску похлебки. Вспоминаю, как мы с братом Борисом, взявшись за руки, шли по железной дороге к нему, чтобы тоже немного поесть этой похлебки.

В конце сентября женщина, у которой я пас свиней, на подводе отправила нас в детский дом, расположенный в селе Устоя Пихтовского района. На дорогу она дала нам две булки хлеба.

Когда приехали, в детский дом сначала нас принимать не хотели. Однако мужчина, привезший нас, сказал, что назад он нас везти не будет, так как там мы просто не выживем. И тогда нас согласились принять. Брату Александру, которому было тогда 13 лет, удалось устроиться в детдоме разнорабочим. Меня и Бориса приняли в первый класс. Поскольку одежды не было, одевали нас в какие-то старые марлевые платья. В них мы и ходили – учились, играли, лазали по деревьям в поисках птичьих яиц. И вскоре мы их порвали. Нам было очень холодно, поскольку наступил уже октябрь или ноябрь месяц. Мы спали в одной большой комнате, постелив на пол простынь, и положив под голову клок соломы. Укрывались тоже простыней. Лежали под ней, дрожа от холода и согреваясь друг о друга.

Но вот для мальчиков сшили штанишки, в которых мы и ходили в школу, так как начался учебный год. Полуголодные и полураздетые, мы шли на занятия.

Учились в две смены. Тот, кто приходил из школы раньше, раздевался и давал свою одежду другому, чтобы тот мог пойти в школу.

В детском доме нам давали по 100 граммов хлеба в день. Чтобы продлить удовольствие, мы его крошили в карманы и время от времени клали крошки в рот, посасывая их.

Так шла наша детдомовская жизнь.

В 5-6 классе я увлекался музыкой, научился играть на гармони, балалайке, гитаре, и даже порой играл на концертах в местном клубе.

Также увлекался спортом, столярным делом, шахматами. Получил 3-й юношеский разряд по ходьбе на лыжах.

Нас часто привлекали к различным работам для нашего детдома. В летнее время косили траву для животных, и сено на телегах, запряженных быками, привозили в наш приют. Зимой в 30-40-градусный мороз работали на заготовке дров, которые на санях также везли в детский дом.

Нередко жизнь моя была на краю гибели. Это могло произойти практически в любой момент – и во время наших рисковых мальчишеских игр, и во время жестоких драк с местными ребятами или пацанами, которых привозили к нам из различных детприемников. Дрались цепями, кастетами, у некоторых были даже финки. Но мы, детдомовские, были дружны, всегда поддерживали и защищали друг друга. Ведь в тех условиях, особенно мальчикам, было важно правильно себя поставить, иначе более сильные ребята, тоже повидавшие многое,  просто бы «заклевали». Я занимался спортом, и мог за себя постоять, защитить брата или девочку, которую обижают. Был честен и принципиален, старался не давать слабинки. И за это даже старшие ребята меня уважали. У меня были свои лыжи и коньки-дутыши (единственные в детдоме), и никто не смел в мое отсутствие к ним даже прикоснуться.

Вспоминается мне и такой случай…В 6 классе мы, семеро ребят, пошли кататься на льду. Лед на озере был еще тонок и не прочен. Играя на середине озера, мы заметили, что лед потихоньку уходит под воду. Но уже было поздно…Лед проломился, и все семеро ребят оказались в воде. Тогда мы кое-как спаслись… Был ноябрь месяц, стоял сильный мороз, и пока мы шли домой, мокрая одежда затвердела. Вернулись мы в сумерки, открыли дверцу печки и по очереди стали сушиться. Каким-то чудом нам удалось после этого не заболеть.

В детдоме был преподаватель по труду Анатолий Васильевич Шмаков. Это был замечательный человек, развитый и физически, и духовно, любознательный. Ему было тогда 24 года. Его я часто вспоминаю с благодарностью, поскольку он научил меня многому – и рисовать, и столярничать, другим ремеслам.

Однажды он с нашим преподавателем математики Михаилом Дмитриевичем Митрюковым взял меня и моего друга  Сашу Гусева в долгий поход на дальнее таежное озеро «Орленок». Трое суток двигались на лодке против течения по реке Бакша, по очереди работая веслами. Ночевали на ее берегах. Поскольку наши наставники взяли с собой ружья, отстреливали дичь, которую готовили на костре. Наконец, добрались да самого ее устья, крепко привязали лодку, и, делая зарубки на деревьях, чтобы не заблудиться, двинулись дальше пешком. Идти нужно было около 30-40 километров. Двое суток шли по трясине с длинными палками – впереди Анатолий Васильевич, за ним двигались мы, ребята, и замыкал группу Михаил Дмитриевич. Трясина волнами покачивалась под нашими ногами. Шли тяжело, прежде, чем сделать шаг, проверяли шестами дорогу перед собой. И все же порой проваливались в болото и с трудом вытаскивали друг друга. Мокрые, грязные, измученные, мы, наконец, выбрались на твердую почву, и оказались в сказочном заповедном месте. Красивейшее прозрачное озеро среди высокого кедрового леса, еще не видевшие человека лебеди, гуси и утки. Это был действительно край  непуганых птиц и зверей. Там мы несколько дней ловили рыбу для детского дома. Когда вернулись домой, все ребята нам завидовали, расспрашивая нас о походе.

Вместе с Анатолием Васильевичем Шмаковым мы сконструировали зимой сани под парусом. И в ветреную погоду по огромному замерзшему озеру катали на них ребят. Это было радостью для всех!

Эти воспоминания сохранились в моей душе на всю жизнь.

Запомнил я и другой случай, которой огорчил меня до слез, хотя рос я в таких жестких условиях, что слезы расценивались как проявление слабости.

В день пионерии у нас разжигали огромный костер, у которого дети сидели кружком, пели песни, слушали рассказы взрослых. И право зажечь пионерский костер предоставляли только лучшим среди детей. В тот раз, как самый старательный и примерный ученик, был выбран я. Но перед самым началом мероприятия вспомнились мне все наши мытарства, потеря отца и смерть матери, сестренки и брата. И такая обида на меня нашла, что отказался зажигать костер и убежал в лес. Там сидел под кустом и плакал от горечи и обиды.

На второй день директор нашего детдома Дмитрий Филиппович Митряков посреди ночи вызвал меня к себе, и начал ругать, сказав, что мой отец – враг народа, и мы, его дети, стало быть, тоже враги. Несколько ночей подряд он вызывал меня в свой кабинет и долго отчитывал, заставляя устыдиться собственного отца. Но я не поддавался, и отказывался признать, что мой отец – враг. Я по-прежнему любил его, и вспоминал о нем с благодарностью. Возвращался ночью в комнату и тихо плакал, чтобы никто не услышал.

Долго директор напоминал мне об этом злосчастном дне пионерии.

По окончании 7-го класса в возрасте 16-ти лет меня направили в Новосибирское ремесленное училище, а брата Бориса, который закончил 5 классов, отправили учеником в колбасный цех.

Я очень хотел поступить в педучилище, а затем – в институт, мечтал получить высшее образование. Но мне строго сказали: «Ты – государственный ребенок, и пойдешь туда, куда тебя направляют». Но я не сдавался, и решил все-таки добиться своего. Пошел в Новосибирское управление образования, где работала бывшая воспитательница нашего детского дома. Имени ее я не помню, запомнил лишь фамилию – Тюрина. Она меня встретила очень холодно и недружелюбно и жестко сказала: «Поступай туда, куда тебя посылают».

Я вышел из ее кабинета очень расстроенный, даже не просто расстроенный, а убитый. Поднялся на 7-й этаж, и хотел броситься из окна. Сев на пол, в слезах я подумал о том, что всем назло буду жить, и решил вернуться в ремесленное училище.

После медкомиссии меня направили в седьмое ремесленное училище на специальность «слесарь-инструментальщик-лекальщик». И началась у меня новая жизнь…

На завод мы, ученики, ходили строем – 5 километров. Я старался учиться хорошо, да и вообще мне нравилось учиться, познавать что-то новое. В свободное время занимался в музыкальном кружке, играл в струнном оркестре на домбре. Однажды даже выступал в Новосибирском оперном театре с оркестром трудовых резервов.

Всякое случалось в моей ремесленной жизни…Занимался спортом – лыжами, легкой атлетикой, боксом. Конечно, было много искушений – мог пойти и по криминальной скользкой дорожке. После бериевской амнистии Новосибирск кишел всякого рода уголовниками, и в нас, детдомовских пацанах, они видели будущих пособников и помощников. Один из моих соучеников предложил мне стать его сообщником – промышлял он воровством,  крал у пьяных деньги и часы, которые называл по блатному «бочатами». Но для меня этот путь был неприемлем, и я жестко отказался, одним ударом сбив его  с ног. После этого он с предложениями больше ко мне не лез.

По окончании двухгодичной учебы в училище я получил самый высокий – пятый разряд как слесарь-инструментальщик. И меня отправили на работу на Чкаловский завод, где создавали реактивные истребители «МИГ-17». Жил я в заводском общежитии в комнате на 4 человека. Общежитие было в пяти минутах ходьбы от завода. В нем на первом этаже были столовая, кинотеатр и клуб, в котором я некоторое время играл в оркестре.  За отличную работу неоднократно отмечался его руководством, был на Доске почета, поощрялся премиями.

Проработав два года на заводе, ушел в армию. После прохождения медкомиссии попал в Канское летное училище по специальности — воздушный стрелок-радист. После года учебы меня направили на дальнейшую службу в город Горький. Летал на бомбардировщике Ил-28 в качестве стрелка-радиста с командиром звена капитаном Романом Колдаровым. Это был опытный летчик, во время войны принимавший участие в воздушных боях, и имеющий множество наград. Нашим штурманом был старший лейтенант Николай Старухин, также участник войны. 3 года мы летали вместе, и эти годы, пожалуй, самые лучшие в моей жизни. Помню то невероятное ощущение, когда оказался в небе первый раз: на земле пасмурная погода, а тут – яркое солнце, облака, которые, кажется, можно потрогать рукой. Летали мы на Новую землю, в Архангельск, в город Кушка – крайнюю южную точку Советского союза. Летали порой по 5-6 часов. Выполняли мы сложные полеты, ночные, в плохих метеоусловиях. Кабина стрелка-радиста располагалась под хвостом самолета, и помимо поддерживания связи с землей и другими самолетами, я отвечал за безопасность задней полусферы самолета. Были и учебные воздушные стрельбы, когда приходилось стрелять по целям — по планерам — из двух мощных скорострельных пушек. Весь самолет в эти моменты трясло.

Командование нам доверяло и выполнение секретных заданий. Сейчас, когда прошло так много, и Советского союза нет и в помине, я думаю, уже можно сказать, что совершали мы и разведывательные полеты (вели аэросъемку) над территорией Турции, взлетая с аэродрома города Кушка. Тогда, конечно, все это держалось в строжайшей тайне, и мы даже давали подписку об ее неразглашении.

В плане армейского быта все было замечательно. Питались мы в офицерской столовой, где недельное меню можно было выбрать по своему вкусу. Никогда до этого я так вкусно и сытно не ел.

Но больше всего, конечно, мне нравилось летать. В общей сложности налетал 5 тысяч часов, за что мне, кстати, платили определенную сумму. Однажды меня на неделю положили в больницу с аппендицитом. Очень я скучал по своим сослуживцам, по полетам. Уже после выписки несколько дней меня к полетам не допускали (до полного выздоровления), и я, сидя на траве неподалеку от взлетного поля, с тоской смотрел как взлетают и садятся на своих Илах мои товарищи.

Командир мой в разговоре со мной как-то сказал: «Толя, я, когда долго не летаю, начинаю худеть»… И я его понимал, ведь небо было частью его жизни, и я тоже полюбил летать. Имею пять прыжков с парашютом, среди них были и затяжные прыжки. Во время одного из них я чуть было не погиб – спутались стропы парашюта в момент его раскрытия. Но все обошлось благополучно, только тряхнуло меня в воздухе сильно.

В 1958  году меня демобилизовали, и я поехал к своему старшему брату Александру в районный цент Пихтовка. Помогал ему строить дом. Потом работал в бурразведке токарем.

Весной 1959-го года я вернулся в Молдову. Помню, шел я через поле села Алексеевка в село Забричаны, где жили наши родственники. И хотя был апрель месяц, погода была холодной и ветреной, шел мелкий снег. Я еще с иронией подумал тогда: «Вот, вернулся из Сибири в Сибирь». И все же сердце мое было полно радости и волнения. Ведь столько лет прошло с тех пор, как я покинул родные края! Родственники (тети, дяди и двоюродные братья) тепло встретили меня. Общались мы на первых порах тяжело, поскольку молдавский язык я, конечно же, забыл, но близкие мои знали немного русский. На следующий же день устроился на работу на Забричанскую МТС в качестве токаря. Осенью того же года, отслужив в армии, на родину вернулся мой младший брат Борис. Я познакомил его со всей нашей родней и устроил на работу – шофером на МТС.

Через какое-то время приехал в отпуск из Сибири наш старший брат Александр,  и ему Молдавия очень понравилась, поэтому в 1964 году он с семьей переехал сюда.

Никогда не забуду один случай. Отыскал я с братьями того председателя сельсовета, который нас «раскулачивал» в 1941 году. Уж очень хотелось нам посмотреть ему в глаза. Нашли его дома, он вышел к нам и упал на колени со словами: «Господи, что я наделал, что я наделал… Простите меня, если можете…». Это был уже сломленный жизнью старик, жалкий и несчастный. Ничего мы ему тогда так и не сказали, просто посмотрели в его глаза. Он начал плакать и причитать: «Простите меня, простите…». Так мы его и оставили стоящим на коленях и плачущим, развернулись и ушли.

Прошло много лет…За это время мы женились, построили дома, родили детей. Как и у всех, были в нашей жизни и радости, и огорчения. У нас с женой Марией два сына, внук и две внучки. Ждем с нетерпением еще одного внука. Теперь мы уже  — старики. Жизнь наша была трудна, и старость тоже не в радость.

Братья мои – Борис и Александр – уже умерли… Не были еще стариками, но, видимо, пережитое ими, страдания, боль утрат – все это со временем настигло их.

Хотел поехать в те сибирские места, где прошли мои детство и юность. Да как-то все не получалось. А потом узнал, что многих деревень и поселков там уже нет – люди покинули их, перебравшись поближе к большим городам.

В своей сибирской жизни мне приходилось встречать разных людей – и плохих, и хороших. Но все-таки хороших было больше.

После возвращения из армии думал остаться в России, мне предлагали там хорошую работу на авиационном заводе, мог пойти учиться дальше, получить высшее образование. Возможно, жизнь моя сложилась бы совсем иначе. Кто знает?! Но она сложилась так, как сложилась… И я об этом не жалею. Тоска по моей родине – Молдавии, которую я очень любил и люблю, оказалась сильнее.

Вот и весь мой рассказ… Мечтал я о бревенчатом доме на берегу сибирской реки, мечтал о лодке, на которой рыбачил бы с внуками.

Но где теперь она — моя лодка? Качается где-то на горьких волнах моей памяти.

 

На снимках: мой отец Павел; я с братьями в детдоме; в армии

 

 

 

 

Добавить комментарий

X

Pin It on Pinterest

X