Карантин с видом на гору

  Во времена больших вызовов даже краткие моменты отсутствия тех, кого привыкаешь видеть, но не замечать, вызывают смутное беспокойство. Все это может превратиться в зияние, напоминать поломку в привычном порядке мироустройства. И наоборот: феномен индивидуального, вполне «контингентного» наличия сигнализирует о константном элементе в бытии, что, впрочем, тоже начинает иногда смущать душу, наполняя ее скукой. Но ничего другого, кроме каких-то спонтанных перерывов линейной длительности человеку в его быту и не дано никогда. При этом алгоритмизация поведения зарождает посыл надежды, укрывающей от драматизма жизни и простого претерпевания времени.

 

***

Ясперс пишет, что животные демоничны, что люди с непроясненным сознанием тоже демоничны, ибо близки к хтоническим силам природы. К этому можно добавить, что демоничны пьяные, демоничны люди, погруженные в оккультные и магические науки и умонастроения (надо различать эти состояния как аффекты и как мыслеподобные занятия с вывернутыми наизнанку вещами).

 

***

Вторжение сакрального в быт современные люди переживают точно так же, как и те, из прежних эпох, в которых не произошло еще перетолкования мира на условиях реальных причинно-следственных связей. Мир и сегодня прочно заколдован, несмотря на гигантское количество дисциплин о сущем, точно так же, к примеру, как и во времена Лукиана Самосатского. И это не формальная дань уважения к «темным сущностям», но реликты генетически переданного нам чувства преклонения перед величием мироздания.

 

***

Те, кто отрицает родство человека с приматами, просто обязаны признать свою безальтернативную искусственность, а, значит, неукорененность в структурах бытия. Оскорбительное, по их мнению, родство с животным миром так или иначе выталкивает их за пределы органического существования, делая из них в лучшем случае «инопланетян». Хотя это в то же время и экологическая проблема, так как подобный взгляд перекликается с растянувшимся на века изгнанием из природы ее живительных сил на радость всех прежних и нынешних технократов.

 

***

О новеллах Пиранделло: тьма и обреченность. Однако во всем этом очень много грустного юмора. Герои стремятся отстоять свою правду, свой крохотный личный уголок, где можно укрыться и перевести дух. Но этого не происходит: они барахтаются каждый в своем омуте, но почти никогда не находят в себе силы помочь себе, а другим до них и подавно нет никакого дела. Бездна сторожит любые их движения, которые заведомо опрометчивы и лишь еще больше загоняют в непролазные дебри, в то время как следование за истиной оборачивается преследованием жаждущего справедливости. Пришибленный, изувеченный обстоятельствами, человек становится игрушкой в руках абсолютно непреложных магических констелляций, из которых слагается его жизнь муравья в муравьиной куче. Мир без законов Хаммурапи.

 

***

Некоторые люди, ощутив однажды всю глубину своего одиночества, начинают ценить и те нехитрые, хрупкие или даже вполне токсичные отношения, которые сложились у них с другими. И это может продолжаться довольно долго, иногда — всю жизнь. Часто именно самая обычная бедность, а не человеческая привязанность или тем более «любовь», держит некоторых вблизи друг друга.

 

***

Иногда при невозможности извлечь что-то из памяти вспоминается лишь устоявшаяся форма забытого, а не то, что хотелось бы вытащить на свет Божий. Воспроизводятся фрагменты забытого в той их конфигурации, какая сложилась (отложилась) в памяти. Полузабытое или совсем забытое вспоминается легче, чем извлечение главного, ради чего напрягаешь память. Чем больше проходит времени, тем больше шанс, что столкнешься с воспроизводством собственного грядущего беспамятства.

 

***

Гораций в своих стихах не доверяет будущему; время для него обрывается на текущем, сиюминутном мгновении. Он его воспринимает как обрыв под ногами; будущее заканчивается в тот дискретный миг, когда происходит уловление целостности какого-то действия. Например, говоря о вине, он замечает не без горечи:

«Будь же мудра: вина цеди, без долгой надежды пить

Кратким сроком урежь».

То есть не тяни с выбором в этом славном деле, потому что упустишь время жизни. Острое, современное восприятие текучести вещей, от которой нет спасения, — в этом Гораций, возможно, был в то время «впереди на лихом коне» во всей греко-римской поэзии, хотя и говорят, что он обобрал при переводах живших до него за 600 лет классиков древнегреческой поэзии Архилоха и такого тончайшего лирического поэта, как Алкей. Но это уже, как говорится, другая история.

 

***

Благочестивый августинианец Янсений, против которого иезуиты затеяли после выхода его книги свои либеральные игры, возмутившие Паскаля и других обитателей Пор-Рояля, оказался, по-видимому, единственно верно мыслившим в то время теологом: что бы человек ни делал, получается в конечном счете скверно (говоря по-нашему, «хотели как лучше, а получилось как всегда»). Нет никакого прогресса, говорит Янсений, всё идет от плохого к худшему («медленно и неправильно» — дополнил в свое время Венечка Ерофеев). Янсений предвосхитил Ницше: спасется лишь кучка сверхчеловеков. И, естественно, янсенизм был хотя и в мягкой форме, но, тем не менее, осужден. Уж слишком мрачен подобный расклад событий… Непонятно только, как такой гений, как Паскаль, мог вляпаться во все это со своими «Письмами провинциала». От него попахивает шинелью Гоголя, заживо заморившего себя голодом во имя высших ощущений, которые сегодня вполне можно оценить как состояние «квалиа», что характерно, как считают знатоки, для «зомбированного» психосоматического состояния.

 

***

Трус может быть куда более интересной фигурой в сравнении со смельчаком, говорит Борхес (рассказ «Другая смерть»). По-видимому, Борхес хотел сказать, что «трус» менее однозначная и более противоречивая в моральном отношении фигура; не поддающийся исчерпывающей оценке, основанной на «культуре вины», тип характера. Как бы это парадоксально ни выглядело, носитель «стадной» ментальности, на которой основана стабильность повседневности с ее конформизмом, дает фору «герою». Еще библейский Сирах, поучая внука, довольно прозрачно намекает, что со смельчаком опасно ходить в разведку.

Борхес, естественно, не оправдывает трусость, но дает понять в этом рассказе, что хотя Господь не может изменить прошлое, но Он может изменить наши представления о тех или иных последствиях событий.

Виктор Чесноков, специально для «Норд-инфо»

Добавить комментарий

X

Pin It on Pinterest

X